Михаил Бирман живет с женой и сыном Иерусалиме. Он работает гидом, возит русскоязычные группы по Израилю. 7 июля он был призван в армию на операцию «Нерушимая скала», так что пришлось скорректировать свои летние планы.

- Миша, в июне, за пару недель до начала операции ты мог себе представить, что между Израилем и сектором Газа возобновятся военные действия? Мог такое предположить, когда пропали подростки?

- Понятно было, что что-то назревает, но что именно – не понятно. После похищения сразу же началась операция «Шува ахим» – верните детей, верните мальчиков. Начали прочесывать всю территорию вокруг места, где они исчезли. Израиль – страна маленькая, так что конечно все сопереживали семьям подростков и хотели, чтобы, в конце концов, их нашли живыми.

Но лично для меня самое тяжелое впечатление у меня было от другого события. Когда объявили, что найдены тела троих подростков, то через, наверное, день, еврейские террористы похитили в ответ четырнадцатилетнего арабского мальчика и сожгли его. И стало понятно, что это поворотный момент, что как раньше все уже не будет. Было очень неприятно. Если реакцией на похищение троих подростков – была сопричастность. Хотелось что-то сделать, хотя и понимаешь, что ничего сделать не можешь. То тут было совсем иное ощущение: я не хочу здесь жить, хочу выключить новости и уехать. Потому что это красная черта, которую переходить нельзя.

- Ты захотел вернуться в Россию?

- Ну, знаешь… Желание куда-то уехать – оно перманентно у израильтян (смеется). Но тогда оно было очень усилено. Потому что было стыдно за своих.

- Прямо стыдно за действия еврейских террористов?

- Да, не за действия израильской Армии. А за то, что вот эти люди, которые сделали такое!.. Они часть моего народа, то есть часть меня. Когда это делают арабы, то… окей, мы к этому привыкли (замечает Миша со вздохом). Но мы всегда гордились тем, что мы выше этого. Что мы не такие как они. Что мы не способны на подобные низкие поступки. А тут оказалось, что способны. И принять то, что случилось, было очень сложно.

Вообще эту ситуацию еще можно рассматривать, как плевок в сторону Фатаха. Потому что на тот момент ХАМАС и Фатах подписали договор о создании единого легитимного правительства. И ХАМАС хотел показать, что: «мы те, кто следит за ситуацией, мы все контролируем». Во-первых, они это могут доказать тем, что распространяют информацию в местных СМИ. А, во-вторых, тем, что запускают ракеты в сторону Израиля.

- Но по южным городам Израиля ракеты запускались и раньше…

- Да, по Сдероту, Ашкелону, Беэр-Шеве, например. Но тут начался запуск ракет в сторону Тель-Авива и Иерусалима. И в первый же день операции меня призвали в Армию. Когда я получил повестку, мы семьей были приглашены на детский день рождения в бассейн. Повестка – это телефонный звонок. Было где-то полчетвертого. Сын только проснулся после дневного сна, и жена пошла его умывать. Я собираю сумку, и тут звонок. Поднимаю трубку и получаю сообщение. Прихожу к супруге и говорю: «Знаешь, ты, наверное, одна поедешь». «Чего, в армию?» - спросила она. И все. Это было что-то такое абсолютно техническое. Они с ребенком поехали в бассейн, а я в армию.

- То есть это абсолютно нормальная, стандартная ситуация для израильтянина?

- В этот раз было призвано 80 тысяч солдат-резервистов. Последний раз такой большой призыв был во время Второй ливанской войны. Это что-то такое «простое», что берется в расчет, когда ты остаешься здесь на ПМЖ.

Самое классное определение этой ситуации дала моя жена, когда я приехал домой на побывку. Я спросил у нее: «Ну как вы здесь?» Она говорит: «Дорогой, я же из Питера. Для меня бомбежка, это как «эта сторона улицы опасна при артобстреле».